Увеличить
Рассказы. Картинки Буквоед
Остальные фото
товара в работе
В наличии

Рассказы. Картинки (3276895)

Цена
812 руб. 731 руб.
iУказанная скидка действует только при заказе товара через сайт или мобильные приложения tapki.
Спешите экономить!
Экономия 81 руб. только на tapki.com
Заказать
Заказ товара не требует предоплаты, его можно отменить в любой момент.
Владимир Любаров, создатель знаменитой живописной серии "Деревня Перемилово", выступает в этой книге не только как художник, но и как автор ироничных автобиографических рассказов. Вместе с тем эта книга — и полноценный альбом, в котором представлены как новые работы художника, так и его работы прежних лет. Тексты и картины дополняют друг друга, хотя и не служат друг другу прямой иллюстрацией. Но между картинами и рассказами обязательно есть внутренняя связь — и можно понять, из какого "житейского сора" вырастает подчас фантазия художника. ...Любаров - загадка. Конечно же, он рисует настроение. Причем чаще всего - светлое. Даже если на холсте два крепко выпивших перемиловских мужика бьют друг другу морды. А еще он рисует истории, - язык не поворачивается назвать эти истории вяленым словом "сюжет". По его картинам дети в школах могли бы писать дивные сочинения. И истории эти на его картинах не зафиксированы - они происходят. Живут. Это невероятно, но факт. Я, например, точно знаю, что если повесить в гостиной портрет под названием "Витёк не любит приезжих", то этот Витёк так и будет с утра до ночи талдычить тебе с картины, как и почему он этих приезжих не любит. И замучаешься с ним спорить. Андрей Макаревич ...Вообще, мне кажется, что это подвиг, когда человек, работавший главным художником, имевший благополучную жизнь, вдруг всё бросает и уезжает в глухую деревню. Там он находит не только своих героев, но и самого себя, - и создает свои незабываемые, парадоксальные картины, полные любви и иронии. Я люблю его и неизменно хожу на все его выставки. Для меня это праздник. Петр Тодоровский ...По самому роду своей работы и художник, и писатель - существа одинокие, а потому такого рода совпадение представляется мне огромной удачей. Каждый профессионал отлично ощущает границы возможностей - и своих собственных, и возможностей материала, и возможностей жанра. Мне кажется, что с Любаровым происходит мало кому заметное чудо - выход за пределы, положенные самой природой художнической профессии. В пластических искусствах редко живет насмешливость, лукавство, чувство юмора, - а у Владимира Любарова это отлично получается. Людмила Улицкая …Говоря о картинах Любарова, знатоки часто произносят слова "лубок" и "наивность". Но какая наивность? Любаров - высокий профессионал. И искусством своим владеет в совершенстве. Но что роднит его с наивными художниками, так это умение посмотреть на мир взглядом, незамутненным профессионализмом, удивиться увиденному, может быть, даже по-детски, и заставить нас испытать такое же удивление. Владимир Войнович …Все его мужики – это немножко он, а все его женщины – немножко его жена Катя. Его картины – это одновременно признание в любви и исповедь. Любаров вообще обожает рассказывать. Он рассказывает о жизни своими картинками, в которых всегда так много подробностей. А теперь еще рассказывает и словами. По его картинкам и рассказам люди будущего смогут узнать о нашей жизни больше, чем из разных энциклопедий. Сергей Бархин Владимир Любаров Окончил Московскую среднюю художественную школу при институте им. Сурикова. В 1963 году поступил в Московский полиграфический институт на факультет художественного оформления печатной продукции. C 1969 по 1990 годы работал книжным графиком. С 1973 по 1984 годы был главным художником в журнале "Химия и жизнь". В 1988 году организовал издательство "Текст" вместе с Аркадием Стругацким и группой писателей. В 1991 году решил изменить свою жизнь, уехал из Москвы в деревню Перемилово Владимирской области, где занялся станковой графикой, а затем и живописью. Работая графиком проиллюстрировал и оформил более 100 книг. В 1993 году британское издательство Appletree Press выпустило книгу "Russian Proverbs" ("Русские пословицы") Криса Скиллена (англ. Chris Skillen), иллюстрации к которой были заказаны Любарову. Картины Любарова, которые сам он называет "картинками", подразделяются на серии. Основной серией Любарова является "Деревня Перемилово", её первый цикл был закончен в 1995 году и включает в себя около 300 работ. Его произведения неоднократно выставлялись в России и Европе, в том числе на персональных выставках в ЦДХ, Третьяковской галерее и других выставочных площадках. Картины художника хранятся во многих музеях России и других стран, среди них Третьяковская галерея, Русский музей, Литературный музей и музей истории Санкт-Петербурга. Издательство: "ГТО" "Мистерия Одухотворенная" Иногда жителей нарисованного Владимиром Любаровым мира можно застать распиливающими дрова или озаренными чудесным трудовым намерением, аж буквами на полотне проступающим, — Вася Пчелкин собирается красить забор". Но и за распиливанием они увлеченно смотрят куда-то за край холста (может, там драка интересная, а может, русалка из речки вынырнула), а Вася Пчелкин... ну, тут достаточно в лицо ему поглядеть, чтобы понять: намерение покрасить забор может завести его мимо оного забора куда угодно. А так в этой странной север¬ной Аркадии ничего и не нужно делать — кушай себе, выпивай, качайся на качелях. Зимой катайся на коньках, купайся — летом, осенью лови падающие листья. Люби сказочно округлых женшин и не пугайся, если они в несколько раз превосходят тебя размерами. И не переживай, что Аркадия порой бывает изрядно замусорена, хижины у поселян перекошенные, а излишне отдохнувшие мужики иногда бьют друг другу морду. Не пропадешь, потому что этот универсум, живущий на удивительном стыке счастливого лубка и русской глубиночной бездны, замешан прежде всего на любви. Не только на любви огромной луноликой бабы к своему мужичку-заморышу — на нежной, терпеливой привязанности к человеку и миру. И твердой вере в то, что при всех своих недостатках они этой любви заслуживают. Вот потому-то все вопиюще материальное на картинах Любарова, вместо того чтобы давить плотью, лучится одухотворенностью; потоп не уничтожает все сущее и даже не сильно мешает повседневной жизни, а грешные люди спасают и берегут от всяких напастей маленьких беззащитных ангелов. Этот альбом показывает почти все грани любаровской живописной реальности — деревенскую, городскую-провинциальную, трогательную спортивную, соблазнительную гастрономическую; сюрреалистические "наводненческие" картины и сцены еврейской жизни, по уютности ни в чем не уступающие "русским". А еще знакомит с Любаровым-писателем. Родился он в 2004 году, когда за два дня до сдачи в типогра¬фию альбома, приуроченного к 60-летию Любарова-художника, в макете праздничного издания обнаружились дыры. Дабы оные заполнить, юбиляра попросили написать "несколько маленьких текстов". Как это бывает, процесс увлек. Так увлек, что посте¬пенно рассказов накопилась на целую книгу. Тут есть и просто воспоминания детства, и воспоминания, из которых тянутся волшебные ниточки к знаменитым любаровским картинам, — были бы на его полотнах трогательные пухлые танцовщицы, если бы не было гордости семьи — кузины Гали, балерины? Были бы так симпатичны герои серии "Еврейское счастье", если бы не дядя Лева и тетя Рахиль из крошечного домика во дворе? Был бы вообще художник Владимир Любаров, если бы не концерт Вольфа Мессинга, на всю жизнь поразивший минимализмом средств и будничностью настоящей тайны? Картины с продуктовыми сюжетами сопровождают увлекательные лирические этюды о тонкостях собственноручного квашения капусты, эпическом приготовлении рыбы-фиш и советском феномене пива с подогревом. Разумеется, есть здесь и истории из колоритной жизни деревни Перемилово - одного из главных "мест силы" Любарова. Очень велико искушение выдать винни-пуховское "Ага!" - дескать, знаем-знаем, эстетические медитации над советским детством, гастрономические штудии, байки-анекдоты — модный жанр, большой привет от Бильжо и Парфенова. Ну, что сказать... Похоже, да не совсем. Детство тут не то, которое сегодня модно вспоминать, не брежневское, а сталинское, совсем другой разговор. Рассуждения о еде и быте с легкой ностальгической волны неожиданно перескакивают на размышления о душах вещей и овощей. И вообще ни о чем "модном" или "стильном" как-то не хочется думать, листая эти хроники прекрасного архетипического мира с комментариями летописца. Совностальгия пройдет, на смену увлечения кулинарией придет какое-нибудь другое, а картины Любарова останутся и ничуть от всех этих перемен не пострадают. Так же как не страдают легенды о короле Артуре от роста или спада интереса к Толкиену и World of Warcraft. Книжное Обозрение №7 (2305), 2011 Интервью с Владимиром Любаровым Женщины стремятся обнажиться — В предисловии к вашей книге вы призна­етесь: так получилось, что все самое важ­ное в вашей жизни происходило случай­но. И рассказы появились тоже случайно, когда понадобилось заполнить дыры в маке­те вашего альбома. Удивительное стечение обстоятельств или какое-то доброе суще­ство наверху следит, чтобы у вас все было хорошо? — Не исключаю присутствия доброго существа наверху, но думаю, что к случайно­сти важно быть внутренне подготовленным. Если ты не созрел написать текст, то в пред­ложении: А не напишете ли вы какой-нибудь текстик, а то у нас дыры в макете? — смысла не будет, эта случайность ни во что не пре­вратится. Есть люди, которые свою жизнь как бы выкраивают, выстраивают. Решают: я должен стать министром, великим поэ­том или кем-то еще. Я же, наоборот, скорее, плыву по течению. Если жизнь мне что-то предлагает, я от этой возможности не отво­рачиваюсь. Все должно происходить есте-ственно. А если я, к примеру, решу: стану-ка я академиком или, скажем, депутатом, то этой моей нынешней жизни, в которой я могу удивиться какой-то самой простой вещи, а удивившись — написать картину или рассказ, у меня уже не будет. Я не про­граммирую свою жизнь так, чтобы она была или кому-то казалась правильной . Жизнь у меня довольно неправильная . — С тех пор как вы начали писать рас­сказы, они, наверное, стали для вас чем-то более важным, чем средство экстренного исправления огрехов в макете? — Я писал эти рассказы, вспомная забав­ные эпизоды из своей жизни — они почему-то крутились у меня в голове, или делая в альбомах что-то вроде расширенных под­писей к своим картинам. А когда впервые увидел эти тексты напечтанными, вдохно­вился на продолжение. И еще, честно гово­ря, мне понравилось писать: во-первых, не пахнет краской, во-вторых, абсолютно никаких финансовых затрат. — Ваши рассказы вступают с картинами в какое-то творческое взаимодействие? — Безусловно. Если я что-то недосказал в картине, могу потом написать рассказ. Или наоборот: вот, скажем, написал я рассказ про свою службу в армии — а потом при­рисовал к нему несколько картин с армей­скими сюжетами: Самоволку , например, где солдат выпивает с русалкой... — Вы так любовно описываете характер­ные еду и напитки советской эпохи — соб­ственноручно заквашенную капусту, пиво, которое зимой гуманно разбавляли кипят­ком... В гастрономии нынешнего дня есть что-нибудь, что так же радует? — В моем скудном послевоенном дет­стве еда — если не считать манной каши — часто сама по себе была праздником. А сей­час — так, удовлетворение потребностей... И даже дорогие рестораны не больно-то радуют. Честно говоря, я предпочитаю забегаловки . В забегаловках , особенно провинциальных, иногда еще можно уло­вить отблеск той непосредственной радо­сти, которую доставляла еда в моем детстве. Даже не столько мне, сколько окружав­шим меня взрослым. Намек на ту радость сейчас можно иной раз поймать в самой простой забегаловочной еде, в бутылке, которую втихаря приносят туда посетители и которую развивают под столом так, чтобы не заметил официант, вернее, круглая полу­сонная официантка. Разлили, чокнулись — вот и случилось у людей счастье... Вообще, у меня в памяти сохранились очень яркие картины из детства — на уровне вкуса той счастливой послевоенной еды. Ярче этих воспоминаний оказались лишь впечатле­ния от деревни, в которой я купил дом. Отсюда, вероятно, и структура моей книги: в ней есть детство, есть переезд в деревню, а между ними — почти полный провал. — Кажется, что ваши герои живут в совет­ском прошлом, но потом у кого-нибудь из них обнаруживается мобильный телефон. Да и понимаешь, что стоит чуть-чуть вые­хать за МКАД — и увидишь тс же платья и платки, что и на жительницах Перемило-во. На ваших картинах — какое-то конкрет­ное время или в безвременье? — В провинции я встречаю и 70-е, и 80-е годы прошлого века. А некоторые дома, дво­рики, лавочки напоминают мне времена моего детства. — Значит, сознательно вы не отправляете своих персонажей в прошлое? — Есть такое понятие — любимое время . Его я и рисую. А складывается мое любимое время из осколков моих самых ярких воспоминаний, почему-то осевших в моем сознании примет самых разных вре­мен и эпох. В моем любимом времени могут встретиться прически из шестидесятых, кар­туз или сапоги из сороковых, мобильный телефон — из дня сегодняшнего. В мои кар­тинки забредают иной раз какие-то запав­шие в мое подсознание атрибуты XVIII века, который я больше всего любил рисовать в мою бытность книжным иллюстратором. — Большой человек и маленький чело­век — при этих словах обычно вспоми­нают Достоевского, Гоголя, социальное неравенство. А на ваших картинах большие и маленькие люди сосуществуют в согласии. — В народном искусстве большими и маленькими люди рисовались не из-за разницы в росте, а согласно тому статусу или значению, которое придавал им художник: человек, которого он представлял значитель­ным, граф, например, всегда рисовался выше ростом, крепостные — помельче. Думаю, что этот прием я из народного искусства и поза­имствовал. Хотя для меня маленький чело­век — это, скорее, тот, у кого духовная сущ­ность мелковата. Наверное, поэтому у меня и женщины бывают масштабнее мужиков с их мелкотравчатыми интересами... — Любой, кто соприкасался с деревен­ской и провинциальной русской действи­тельностью, знает, что в ней много замеча­тельного, но столько же — страшного. Что помогает вам видеть в буднях деревни Перемилово и города Щипок только хорошее, светлое? — Когда я приехал в деревню, некото­рые деревенские, особенно приходящие из соседних деревень, показались мне весь­ма агрессивными. И поначалу я их боял­ся. Но после того как я их нарисовал — хоть я и не рисую портреты, скорее, собиратель­ные образы,— мой страх куда-то улетучил­ся. Вот, например, Колька: нарисовал я его, его портрет висит у меня на стенке — и я уже мирюсь с ним. И то, что он выпил и послал меня на три буквы — все это превращает­ся в художественный образ. Очень неплохой метод разрешения конфликтов, всем реко­мендую! — Восхищает умение ваших героинь непринужденно обнажаться на глазах у изу­мленной публики . Что ими движет? — Заранее прошу прощения, если это не так, но мне кажется, что все женщины при всяком удобном случае стремятся обна­житься — просто не у всех на это хватает пороху. Я же рисую в какой-то степени осу­ществленные желания людей, их мечты. — На эту дивную пластику мужчины у вас реагируют удивительно сдержанно. Вот, к примеру, Торжество — сидит обнажен­ная женщина во всем своем роскошестве, а соседи по столу на нее даже не смотрят. — Про Торжество мои зрители выда­ют множество версий: некоторые, напри­мер, видят в раздетости женщин их обна­женную душу, душу нараспашку, вечную готовность к любви. Это в то время, когда мужички все застегнуты — себе на уме. А один человек удивил меня, рассказав, что что-то похожее видел в своем послевоен­ном детстве. Такие одетые мужчины и раз­детые женщины сидели в их дворе. Просто когда мужики возвращались с фронта, они были такие морально убитые этой вой­ной, что не реагировали даже на женщин, хотя, казалось бы, должны были на них бросаться. И вот жены, чтобы как-то их растормошить, вернуть к жизни, вызвать в них нормальные человеческие реакции, раздевались и практически нагими сидели с ними за столом... — Расскажите, пожалуйста, как появи­лись на ваших картинах ангелы и русалки. — Полные женщины, особенно деревен­ские и из провинциальных городков, уди­вительно мечтательные существа. И это при том, что на них держится все хозяйство и что им приходится пахать куда больше, чем мужикам. И вот так она за целый день нало­мается, а потом присядет на завалинку, уви­дит городского человека и начинает расска­зывать, о чем мечтает. А мечты у нее всегда есть: и о хорошем доме, и о большой любви, и о том, чтобы поехать в Париж. И так эти хрустальные мечты порой не вяжутся ни с ее обликом, ни с ее жизнью, что я ее представ­ляю — ну почему бы и не русалкой? Русал­ка — она ведь тоже как прорыв в другой мир... Ну, а ангелы... Есть, вероятно, и вза­правдашние ангелы, а есть люди, про кото­рых так и можно сказать — ну прямо ангелы! Таких, вероятно, я и рисую. — Только очень маленьких... — Но ведь эти люди совершенно безза­щитные. На их примере мы просто пони­маем, что можно жить и так, не преследуя никаких корыстных целей, думая только дру­гих, а не о себе. Вот у меня мужичок и несет на руках усталого ангелочка — это его надо защитить, а не наоборот. — А кто же тогда защитит человека? — Человек может защитить себя сам. Неко­торые, правда, не могут — и тогда их защища­ют жены, хотя надо было бы наоборот. Книжное Обозрение №8(2306), 2011 Беседовала Мария Мельникова
Если вы не нашли то, что искали, посмотрите Похожие товары этого магазина или Другие компании этой категории

Вы можете купить рассказы. картинки в магазине буквоед по доступной цене. рассказы. картинки в категории художники описание товара, фото, характеристики, отзывы, инструкция и сопутствующие товары.

Нет времени ждать? Заказать в 1 клик Для уточнения деталей заказа вам перезвонят.
Назовите промокод
«тапки» при заказе
товара по телефону
и получите скидку
ПРОБЛЕМА С ЗАКАЗОМ?
СООБЩИТЬ В ПОДДЕРЖКУ